A Dutch Prison Experiment (Christine Otten in Vrij Nederland)

Last week I shared with several friends the English and Russian translation of an article of Christine Otten in Vrij Nederland, a Dutch Magazine. It is about a pilot the  long and lifetime incarcerated people, staff and me did in the last four years of my time as a warden from which I retired on december 1, 2015. Politicians never wanted to inform the public about this pilot because not being tough on crime is considered unwise, politically. But they did not stop the pilot either, because it was a great succes. Christine managed to get in there and speak with incarcerated people and staff. And wrote a great article about “what works” in a prison.

In this blog I share the English, Russian and Dutch text of the article. You can spread it in your network when you mention the source and inform others that publication in online or paper newspapers, magazines etc. is prohibited without explicit confirmation of Christine Otten or Vrij Nederland. One can also contact me before publication.


Translation of an article that appeared in Dutch Magazine Vrij Nederland on September 24, 2016
Translated by Annemiek van den Bosch at the request of Frans Douw


(At picture 1)

in Heerhugowaard, a town in the Netherlands, author Christine Otten got to see how prisoners are able to live well together without guards. Self-reliance is more efficient – and less expensive. ‘Would you like some soup?’


The trick is to focus on memories. There is no future.

(At picture 2)



(At picture 3)

ONE HOUR A DAY OF AIRING-OUT TIME A prison is still a prison, no matter how humane the policy

SOMETIMES, FOR A MOMENT, he will forget where he is. Take the

birdhouse, for instance, it is nearly finished, all it needs is a coat of paint, but when you look at it from a distance it is like a painting, those diamond doves, zebra finches and gouldian finches within their white frame, can you see? A lot of thought was put into that. That is one hundred per cent focus. You see? For Gilles, the garden is his life, his world. Every morning, at twenty-five minutes past seven, when the steel door to his room – cell is an awful word; he lives here, after all – opens, he is ready to greet the day, rain or shine. Seven days a week,

busting his gut. Pulling up weeds, digging up potatoes and harvesting red cabbages, installing drainage pipes and repaving… A one-hour break for lunch. Eating his bread, Joe Banamassa in the CD player. As he closes his eyes, the rhythm, the blues take him outside the walls. Cruising the American plains on his Harley… Each song brings its own memory. The Doors remind him of Tony, an old pal who is long dead. Fisher Z conjures up another pall, also dead. ‘Going to a gogo’ by the Stones takes him straight to Rotterdam Stadium where he saw, together with people from Canada, his favourite band perform. The trick is to concentrate on your memories. There is no future. A life sentence is a life sentence in the Netherlands, even though his wife is trying to have his case re- opened and State Secretary Dijkhoff has announced his intention to have the law amended, which would imply that possibly, after twenty-five years…. Stop that train of thought. Until a quarter to five, when the door shuts behind him once more, Gilles is outside. The garden is the pride and joy of Zuyder Bos Penitentiary Institution in Heerhugowaard. This oasis of colour and beauty that is hidden by faded yellow prison walls, all the blooming shrubs, the trees, the pond filled with carp, sturgeons and goldfish, the garden house where guards have the occasional smoke, the greenhouses where cucumbers and peppers, jalapeños, Madame Jeannette peppers, you name it, are grown biologically, destined for the food bank – let those families have some fresh food for a change – all this was conceived and built by himself and his team, admittedly in cooperation with the foremen.
His point is that prisoners are not stupid. Well, some of them are of course, but what he means is that you should give people a chance. Initially, because of his life sentence, he was not allowed to be here either, let alone handle tools, real tools, like a grinder, hammer, chisel, the whole shebang, for fear of managing to escape in some way or other. Get real. It is the trust put in him that makes him feel more human. He is the leader of the garden team! He did time in other prisons, for instance in Lelystad, where he got married eight years ago, you saw the pictures, there it looks nothing like this place. A grey, depressing place with unapproachable guards. God forbid that the government would be so stupid as to close this place down. Not just for himself, he is sixty years old and tough, he’s had to fight all his life to survive, from his early days on, so he’ll get by, but the younger lads who will be released at some point, they will have to think about their future or they’ll take a wrong turn again in no time. And there is so much work to be done here, the plan is to cooperate with LOI, a Dutch Learning Center, to create the possibility of an official landscaping training, including a training certificate.
‘You see?’ Gilles gets up, tall as a house, a friendly look in his eyes. ‘I’m getting back to work. See ya.’

(At picture 4)

TRAINING THE DOGS ‘They do not hesitate to put a label on the animal, don’t they? It is not aggressive at all!’ They talk about the dogs, but also about themselves.

The sun burns my neck. Here, sitting outside at the picnic table, surrounded by greenery and a sea of flowers, one would almost think that this is a normal situation. By now, I have visited the prison in Heerhugowaard some eight times. After the first visits, I woke up drenched in sweat and out of breath in the middle of the night: I’d gotten lost; I was locked up in a narrow corridor with fluorescent lighting; I could not get out anywhere. If one thing has become crystal clear to me during this journey, it is that a prison is, after all, a prison, no matter how humane the policy. That you lose the freedom to ‘get into your car and take it for a little spin’ as worded by Eddy, a long-term prisoner, and usually a lot more than that: your job, your income, your home, your wife, sometimes even your children or your future. You have to make do without basic commodities such as a cell phone or Internet access. You are grouped together on a ward with people that are complete strangers to you; in the evenings and nights you are alone. You work for 0.76 cents an hour. Mind-numbing work like packaging sponges, if you are unlucky. You get to air out one hour a day, provided you work in the garden. It is nothing like a hotel. It is important to share this information at the beginning of this story, for Zuyder Bos (242 prisoners, including a relatively high number of long-term prisoners) is a special prison, one of the ‘most innovative’ prisons in this country, according to Heerhugowaard’s mayor Mr Ter Heegde, in his response to the announced closure of the prison earlier this year because of a surplus of cells due to reduced criminality and ageing population. In spite of that surplus, last week King Willem Alexander opened a brand new prison in nearby Zaanstad with a capacity of a thousand inmates. Half of the cells is destined for double occupancy, to the horror of most inmates since it implies that you have no privacy whatsoever. ‘Self-reliance’ is the new magic word with which the Custodial Institutions Agency puts forward their policy: giving inmates more independence and a key to their own cell, allowing them to make medical or visitor’s appointments themselves and to order groceries through a digital screen, giving them access to digital books (so libraries can be closed), providing special (secure) walking routes so that they can move around more freely; all these measures intended to better prepare prisoners for their return to society while at the same time working more efficient (and more cost-effective). Irony has it that Zuyder Bos in Heerhugowaard has been way ahead of its time for years as far as self-reliance is concerned. That is the reason I am here; I became interested in

the subject during an encounter last year with the since then retired warden Frans Douw, who told me about ward E1 where eight long-term prisoners live together without guards and where the oldest of the inmates who is serving a life sentence is in charge of the kitchen knives. The experiment was the brain child of Henk Dijkstra, who was an inmate at the time and is now a volunteer at the re-integration center at Zuyder Bos, and of prison guard Jack Visser, four years ago when the prison was also threatened with closure. It is only one of the many innovations. At Zuyder Bos, the inmates order and cook their own food. There is a DIY team that takes care of all the odd jobs, with the exception of working on the locks and safety equipment, both within the prison and on the airing and sports fields, and tens of thousands of euros are being saved in this way. Even drama classes are available to the inmates…
Douw talked about ‘working from trust and love instead of from repression’. It sounded to good to be true in a day and age where the call for tougher sentences is increasingly heard and in which not a single political party, not even the left- wing ones, are actually interested in the fate of prisoners. There aren’t many incidences of violence in Zuyder Bos and this appears to be the result of the humane policy and the extensive self-reliance. According to the prison staff, fewer inmates return to Zuyder Bos in comparison to other prisons.

(At picture 5)


Cell is an awful word; he lives here, after all.

Friday morning, half past ten on the dot. Time is everything in prison. A few days before, I arrived at ward E1 at twenty past twelve instead of at twelve o’clock sharp as had been agreed, because I had to wait for a guard to conduct me through the locked-down corridors and I could feel the scepticism on the part of the men. Are you genuinely interested? Can you be trusted? Now four of the eight inmates are gathered around the large kitchen table in the communal space annex kitchen, where there is also a comfortable faux leather couch, a television and a pool table. At the window overlooking the sports field there are flowerpots filled with fresh parsley and coriander. ‘Coffee, tea?’ Eddy places two pieces of a Dutch delicacy called ‘boterkoek’ (not unlike shortbread; trl.) in front of me that he baked himself. ‘I promised you, didn’t I? He is a lean, quiet man in his fifties who works with Gilles on the garden team, but on Fridays everyone has a few extra hours ‘of relaxation time’. A huge pot is simmering on the stove and it fills the space with a spicy aroma. Max, the oldest, a Moluccan man who comes across as fatherly and charismatic, cooks for the group every day. The corridor

that gives access to the cells is spotlessly clean. The contrast to e.g. Gilles’s ward, the CO, which houses 31 inmates divided over 2 corridors, is enormous. One of the two corridors is casually referred to as ‘Bijlmer’ (a high-rise area near Amsterdam where crime and poverty go hand in hand; trl.) where it is messy and noisy and which is filled with short-term inmates. The other corridor is referred to as ‘P.C. Hooft’ (the famous posh shopping street in Amsterdam where people go to shop for exclusive brands and just to be seen; trl.) where it is quiet and tidy and which is filled with long-term inmates. These monikers clearly indicate the on-going friction between the two groups. In the E1 ward there is no steamy hip- hop or screaming and yelling, merely a distant screeching of seagulls coming in from outside. In the office usually designated to guards, you will find a fitness machine instead. When I am ready to leave, I’ll have to ask Max to call a guard to come and collect me. I feel like I am simply paying a social call. The eight men on this ward, however, all serve heavy sentences. As Eddy phrases it: ‘You’re not doing time here for stealing a car, so to speak.’ And yet I feel as safe as when visiting my next-door neighbors, for instance. Just a little while ago, a special team searched their cells for contraband: cell phones, pointed weapons, drugs, hard-core porn, you name it. They found nothing. Zilch! The men keep each other in line; one faux pas and you are out and worse, the whole experiment goes down the drain. The E1 inmates are allowed free passage throughout the whole building and if they want to, they are allowed to join another group for some additional airing out time. Their cells close at eight instead of at a quarter to five. Pablo: ‘I could not believe my luck. For the first time in two years, I took a little nap on the couch in the kitchen at lunchtime’. ‘You don’t have to look over your shoulder all the time,’ says Eddy. ‘No dudes with attitudes here. Do this or that for me! And then, if you don’t oblige, you are likely to get a frying pan in the neck the next day.’

Max: ‘We have all been personally invited to this ward. You had to be of irreprouchable conduct. The last warden came and visited us every month with a group of his staff to discuss how things were going, what could be improved, what was working… The fact that they see you as an equal, a human being, and not merely as an inmate… That is the crux of the matter.’
‘You made a mistake, but you are still a human being,’ says Pablo.
Jerrol is a young man. He is the informal spokesperson of the group; weighing every word before it is spoken. In his former life he worked in the IT sector, now he helps other inmates at the re-integration center to find their digital way towards shelter, housing and job applications to help them on their way once their sentence is over. ‘Many guards will talk to you like you are either a child or retarded. That is horrible. Having to spend a long time at a huge ward makes you anti-social. Isn’t prison intended to make you see the light and to start reflecting upon your life? The whole idea behind self-reliance and this ward is

that inmates all have talents that you can use for the greater good so that we all benefit.’
Max: ‘However, it only works in a small group. As soon as the group is bigger, you get sub-groups. Would you like some soup?’ ‘Yes please,’ I nod. The men eat together, which is a unique situation in the prison. ‘More or less like a family,’ says Jerrol. During dinner they talk. How was your day? But perhaps the most important aspect is that they really talk, they support each other when there are problems with their children, like yesterday, when the son of one of the men had run away from his mother. ‘Then you get so frustrated, there is nothing you can do from the inside, you know? Sure, you can phone. But you can’t be there for them. That is so messed-up. Those are the moments we support each other.’ Eddy: ‘You can express your feelings. At any other ward, you would immediately be labelled a cry-baby.’

(At picture 6)


‘Trust and love instead of repression.’

During the past few months, whenever I talked to my friends about the inmates at Zuyder Bos with whom I had such inspiring talks, I was met with a lot of resistance. And what about the victims? These guys must have done dreadful things, right? ‘I don’t give a hoot about what they’ve done,’ says Jack Visser, a senior staff member at the prison with his warm, sonorous voice. ‘They have already been punished. Who am I to take that even further?’ In the other prisons where he worked before, he mainly learned how not to do things. Guards that keep such close tabs on inmates that it borders on harassment, or who continue to tap on a closed cell door until the inmate goes berserk. Of course these are incidents and most guards are good people, but still. ‘If an inmate is snappy when his cell door opens in the morning, I understand. You start going around in circles at night, especially if you are completely alone. I just sit down quietly with someone like that. I am always aware that it is just a thin line between him and me. If somebody would harm my grandchild, I would not know what I’m capable of either.’
The prison code prescribes that you do not ask why someone is doing time. I don’t ask either, yet almost all inmates talk to me about their crime and they usually take full responsibility for their actions, even though they sometimes refer to them in veiled terms. It is as if that is the only way to keep your dignity while at the same time dealing with your sense of shame or regret. ‘One split second, one impulsive act and your life is in shambles,’ according to Max. He

has been inside for nineteen years. During these years, his parents both passed away. His children grew up; even had children of their own; his wife contracted a terminal illness. That is a lot to deal with. ‘I accept my sentence, but the way it is being enforced is hard for me.’

A life sentence. Almost nowhere in Europe this means imprisonment for the rest of your life. The European Court has reprimanded the Netherlands: inhumane. Every man has the right to some hope. ‘You are not the same person that once entered the prison. The hatred I was harboring inside towards the Dutch State, being a Moluccan, on account of the injustices and suffering that my parents, my people, had to put up with, you cannot keep that up over the years.’

He has almost reached the point where he’d like to say: just leave me be. He has no concept of today’s life outside the prison walls; he has no clue how computers work… His pride in being of Moluccan descent keeps him going, as does the trust put in him by Jack Visser and his co-worker Vanessa, with whom he can discuss anything (except his fellow inmates, that is another prison code). The red piece of cloth bearing the portrait of Che Guavara that covers his cell window like a curtain and that he looks at from his bunk, comforts him.

‘When you are young you think you have the world in your pocket, you do not think things through.’ You think: ‘I’m gonna do this,’ and then it ends badly. That’s why I am here. Things happened that should not have happened. Jerrol is serving a long sentence for something that happened a long time ago, but the real punishment, the all-consuming guilt, he worked through in the years that he was trying to live a normal life with a family, a job and a home. ‘But I was aloof, even towards my own wife. I hardly ever smiled.’ The secret from his younger years ate away at him from the inside. Although he does not really need a sentence this long, as far as he is concerned, he is serving his time for society, as some form of retribution is required. Only now that he has nothing left to hide and he is imprisoned at Zuyder Bos, he feels that the daily contact with intelligent men such as Max and the other group members at ward E1, helps him to grow little by little into the man that he should have become in the first place. ‘I now have the courage to be open and to show myself.’

(At picture 7)


This oasis of colour and beauty that lies hidden between the faded yellow prison walls.

‘Good boy you!’
Tuesday morning. On the field of the prison’s outdoor space, Henny is cuddling his dog Rascal. He thought it a befitting name for the stocky Staffordshire that had been trained to kill other dogs and was then discarded, kicked to the curb like an empty soda can. ‘Actually it is a very sweet dog. All you need to do is trust him and be patient with him, be good to him. I can put my hand right into his muzzle when I give him some kibble.’ At the other end of the bright green field the others are also occupying themselves with their dogs, each of the dogs with its own set of behavioral problems. The tall and imposing Brown with Shy, a nervous and unpredictable Labrador that was assigned to him because he is the quiet type. ‘I call him Shine now, since he is no longer Shy and you can tell he is happy and shiny.’ Then there is Aggie, short for Achmed, with Chico. ‘They are quick to label an animal, aren’t they? He is not aggressive at all!’ They talk about the dogs but in a way, also about themselves. These animals were neglected or abused as puppies, pushed from the car and abandoned or trained to fight and all of them are now living in a dog pound. Under the supervision of Marlies and Alexandra of Dutch Cell Dogs, a foundation that believes in the ability to repair and redeem, for both dog and man, they train the dogs for sixteen weeks in order to get them adopted in the end by a nice family or person. Training mainly consists of rewarding positive behaviour with some kibble and not becoming angry if the dog fails to listen. The inmates have an unerring sense for this. At the end they receive a certificate and a picture of the dog. This is the eighth week. Marlies, a small woman of sturdy character and with a natural authority, is critical. ‘Today you are letting the reigns slip, guys. Concentrate! While you are playing with them, these dogs are charging their anger batteries, they accumulate aggression and surely you do not want them put down later? Bring out the best in them!’

‘Wes, can you work with Rascal for a bit?’ Prison guard Wesley Worm wraps the bundle of kibble around himself. Just before that he told me with pride that Henny – who has two addicted parents – is able to calm down here in the open air and to build up self-confidence. This helps him to respond less aggressively towards the older inmates when he fails to compete with them. ‘I would love to adopt Rascal myself’, says Henny, who is going to be released in December. ‘Rascal is just like me, hyper and impulsive. That is why I understand him so well.’

(At picture 8)


‘I am an escape artist.’

‘I had never experienced anything like that before. To be treated with normal human kindness, you know? How she looked me straight in the eye.’

‘I am not complaining. I am a criminal, so you should not whine when things go wrong.’ Henk lives in the cell next to Gilles. He has a huge poster of a naked Tatjana Simic on the wall, an aquarium with fish on his desk and a view of the garden. ‘When Gilles is mowing the lawn and that smell wafts inside… I do not want to leave here.’ He is not the type to pretend to be better than he is. He’s been a bad boy ever since his parents sent him to a boarding school because he was so hyper and refused to go to school. ‘Those boarding schools were hotbeds for delinquents. All I wanted was to be free and go on holiday whenever I felt like it. True, it is not easy being inside but that is the risk of the game.’ He spent half his life inside prison walls. He’s seen most of the Dutch prisons on the inside, including the isolation cells and the closed wards, because he was always so troubled. It is remarkable that for years now, he has lived calmly at CO. There he takes care of his neighbor who is also serving a long sentence and who is ill and has no family whatsoever. He goes and talks to him every morning, sees to it that he gets news shirts and underwear, for that is also a side of Henk, he is a rough diamond. When he still had birds instead of fish, and one of the birds was ill, the female, one that he had raised himself, he had one of the guards, Piet, call the animal ambulance. Can you imagine that? This heavy criminal with the tiny bird? Go figure. ‘I still remember my first day here. This female guard tells me: ‘If I have to believe everything you did before, in other prisons, I wouldn’t dare to go near you with two guards.’ So this woman looks right at me, her hand resting on my file. And then she says: ‘Let’s put this aside and make a fresh start. You are going to be in charge of the laundry room.’ I’d never experienced anything like that before. Being treated with normal human kindness, you know? How she looked me straight in the eye. I’ve never put one foot wrong since that moment.’

I am starting to feel at home in Zuyder Bos. The prison has the feel of a village, almost like a parallel world. Hey, how’s it going? At lunch I have a cup of tea with Gilles in his cell. ‘I’d almost say: make yourself at home.’ Finding shelter from a summer rain shower during airing time at the inner courtyard, prison guard Dennis – tattoos on both arms – who offers me a coffee on the CO ward and meanwhile shares the information that he feels much more at home here than in the recently closed Bijlmer prison where he used to work, because of the prevailing macho culture there. The building is no longer a maze to me. Upstairs

on the second floor that you reach by taking the stairs on the right-hand side next to the entrance, past the library (threatened by closure due to cut-backs) and the empty room that up until recently served as art room where you could paint and do other creative things (closed due to cut-backs) you’ll find the re-integration and training center. Wichert van Bethlehem – crew cut, piercing eyes in a tan face – is the teacher there. ‘More and more I put my own role into perspective,’ he says. ‘I do see that guys walk through the gate really changed, but that is to their own credit. I merely facilitate.’ If there is anyone who reflects upon self- reliance in prison and, while doing so, closely examines his own part in the process, it must be Wichert. ‘If you want to get ahead in here, it is hard work. Training is expensive and most guys earn about 15 euros a week. You can only take written exams. That threshold puts many inmates off. One of the long-term prisoners here who also takes care of the internal news magazine on cable, has developed a special language course for functionally illiterate people, it is designed to work through it in pairs. Wonderful. I coordinate this course. Word gets around. If possible, we will set up an academy of experienced peers. He describes his main tasks as ‘peopling’, inventing the new verb ‘to people’. Talking, reaching out. Not: ‘offering opportunities,’ because that would place him in a superior position. ‘Most of these guys never even had a first chance in life. If you go and really talk to them, you hear stories of absent or alcoholic fathers, mothers who prostituted themselves or were unable to cope; abuse, physical and/or sexual; neglect. Not always, but in most cases.’ The bottom line is that they were never recognized in their own right, according to Bethlehem. He can personally relate to that. He does not want to go into detail about his personal situation, but he basically raised himself. Upstairs, alone in his room he sat crying, but when he came down he put on a façade of clownish behaviour. He is just saying that this kind of hidden pain may turn into a destructive force if you’re not careful. He can identify with that. Only recently he has become fully aware of this; he reached these insights and this personal growth through interaction with the inmates. ‘I started reflecting on why it tickled my ego so much when a prisoner told me that I am a special person.’ Perhaps this is the reason that these talks are so effective. ‘I did study pedagogy and education, I used to teach the children of travellers who worked the fairs, I travelled a lot myself. Whenever I am faced with a guy who never got any of these opportunities in life but who did get smacked around and then ended up being thrown in a sort of funnel here where he has to shut up and where all initiative is taken away from him, and a guy like that breaks after ten minutes and opens up to me, then I say: ‘You are really special.’ Then we really connect and things happen.’

Without prompting, nobody brings up the subject of the threatening closure of this prison, which will be decided by the next government. It is as if silence wards off the danger, but it is the elephant in the room. ‘Isn’t it completely useless to landscape such a garden only to have it destroyed afterwards?’ says Gilles, with a hint of desperation in his eyes. Prison guard Jack Visser, who had decided to take a step back after the last successful action to keep this prison open, because his health was suffering from all the stress, got so upset when while holidaying in Croatia the news reached him that ‘his’ prison was once again threatened with closure, that he immediately wrote a letter to all the political party chair leaders in the House of Representatives. ‘For almost 30 years I have worked in the Dutch penitentiary system and in the course of my duty I have been both damaged mentally and I have sustained multiple physical attacks (my body bears the tooth mark scars as a memento). Nevertheless I go in every day to try and make delinquents change their views. Through our innovative approach in Heerhugowaard, where we allow inmates to be self-reliant (a concept worked out by us, not some novelty boasted by the new Zaanstad facility) with guards who take a more pedagogical approach, we actually achieve something. (…) I know that an honest prison guard has no clout in political The Hague but we are reaching the end of our tether here (…) The Socialist Party replied that they would not support the decision to close down successful penitentiary institutions. The Dutch Labour Party also responded positively to Visser’s emotional plea. Marianne Vos, who has been the location warden since the beginning of this year, indicated that her motivation for managing this prison was based on exactly this innovative policy. ‘Nowhere else the population knows so many long-term prisoners; we have acquired expertise in this field that would be destroyed. Moreover, this prison is rooted in the local community. Even the mayor is willing to fight for its continuation.’

Tuesday morning, nine o’clock. One by one the aspiring actors enter the classroom. There are about five of them. They all have an inward focus after a night in their cells, their arms folded across their bodies in a reserved attitude. Dutch actor and director Frederik de Groot (well-known from series entitled the Factory, Unit 13 and Kruislaan Bureau) who has made stage productions with inmates at Zuyder Bos before, greets everyone with a hug. His welcoming attitude and the free coffee break the ice. For weeks they have been working on a play on ‘honesty’ and the inmates have come up with both the theme and the scenes; they do not play themselves, but actors in a play. Van Bethlehem is the main director, ‘a kind of Paul Verhoeven’. In a couple of weeks the play will be performed to an audience of the actors’ family members.

‘All right, we are starting now, take your position.’
As if touched by a magic wand, a sort of lightness crawls into the rigid bodies of the inmates, they jump up, pull their shoulders backwards, push up their chins and show an open face. ‘Has anyone of you seen my latest movie?’ asks Bethlehem/Verhoeven.
Alex, who just before arriving badmouthed the director on the elevator, takes his hand. ‘It is such an honour to work with you. I cried when I watched your movie.’
Rodrigo, excited: ‘That the main character is finally coming out after forty years… You never see it coming. Impressive. Then, all of a sudden, you understand…’
‘And… cut!’ says Frederik de Groot. Wonderful. One more time.’

(At picture 7)


Due to the humane policy and the high extent of self-reliance, incidences of violence are few and far between.

After practice, Rodrigo stays back. He is one of the most motivated actors, he really absorbs his part completely. ‘If I hadn’t been an actor, I would never have made it out of a maximum security prison abroad.’ A broad smile. ‘They thought I was a lawyer. I looked the part. Neat shirt, glasses. I simply walked out of there.’ He is not even thirty years old. His life’s story sounds like Charles Dickens meets Jason Bourne. As a child, his uncles forced him to go out and steal. He left school at thirteen. He lied to survive. He was in and out of prison. Pursued by the police. ‘I am an escape artist.’ Now is the time to escape from his former self. He will be released in eighteen months. ‘I want to see my children grow up’.
I cannot help thinking of Abel, a young dude with Ethiopian roots, who used to be in the acting class but has been released by now. How would he be doing? He got his typically Dutch name from his adoptive parents. Acting class had not yet started. Outside, the sea gulls were screeching. Abel sang:
Emancipate yourself from mental slavery / None but ourselves can free our minds / (…) won’t you help to sing, these songs of freedom / ‘Cause all I ever had, redemption songs, redemption songs.
He sang Bob Marley’s song with so much feeling that it remained completely quiet in the classroom. After a while, De Groot asked him if he had prepared a scene. Yes, he had. ‘Go on then.’ Abel got up and disappeared into the toilet for a moment. He came out as a severely mentally handicapped boy who tried to

make contact. It was a total transformation. I saw the way De Groot looked at him. ‘Heavens, you really are talented. You’ve prepared this so well. You have to do something with your talent!’ Abel beamed, but he was also in a hurry. He would be released in two days and had a lot of arrangements to make, work, a place to stay. He ran out of there, but later that day I talked to him. ‘Yes!’ He had arranged a job interview at a hotel. He told me that he’d attended the Youth Theatre School and that he had been part of Elleboog Circus; that conflicts at home had made him end up in the child care system, that he started blowing and… ‘I had a big chip on my shoulder when I got here, but the long-term inmates on my ward taught me that it is better to just be yourself. ‘ It was past twelve and Abel was over due on his ward. As I’d kept him talking, I offered to walk there with him so that he would not be in trouble. On the way to A1 he asked me: ‘What would you do, if you were me?’
‘I would never smoke another joint and go to Theatre School.’ Abel could be my son. ‘Any way, you should go into acting. You heard what Frederik told you, right?’
‘Yes.’ A guard opened the door to A1 and Abel stepped inside. He put up his hand in greeting.
‘Good luck,’ I said
Behind him, the door fell into the lock.

For privacy reasons, the names of the inmates have been changed. This story was also created due to a contribution of the Fund for Special Journalistic Productions.

Translated by Annemiek van den Bosch, copyright holder, and given to Frans Douw to use in his efforts to make the world a better place.



Самостоятельные заключенные. Тюрьма без охранников.
«Ты совершил ошибку, но остаешься человеком»
Кристин ван Оттен

Случается, что на мгновение он забывает, где находится. Птичий вольер, к примеру, уже почти готов, осталось только покрыть его лаком. Издалека он напоминает картину – видите, вон там бриллиантовые горлицы, зебровые и гульдовы амадины в белой рамке? Все продумано до мелочей. Понимаете? Для Жиля сад – это его жизнь, его мир. Каждое утро, в семь двадцать пять, когда открывается железная дверь его комнаты (камера – скверное слово, ведь он здесь живет), Жиль принимается за дело. В любую погоду. Семь дней в неделю. Работает как вол. Выпалывает сорняки, копает картошку, прокладывает канализационные трубы, обновляет уличное покрытие. Днем прерывается на час, чтобы съесть бутерброд и послушать Джо Бонамассу. Блюз переносит Жиля за пределы этих стен. На своем «Harley» он рассекает по степям Америки… Каждая песня – отдельное воспоминание. Он слушает музыку с закрытыми глазами. Группа «The Doors» напоминает ему о Тони, погибшем старом друге. «Fisher Z» – о другом приятеле, который тоже уже умер. Под звуки «Going to a gogo» он оказывается на концерте своей любимой группы «Rolling Stones» на стадионе «Фейенорд». Главное – суметь сосредоточиться на воспоминаниях. Ведь будущего у него нет. Пожизненное заключение в Голландии – это действительно на всю жизнь. Несмотря на то что его жена ломает копья за пересмотр дела, а госсекретарь Дейкхоф заявил о своем намерении изменить закон, в результате чего, возможно, через двадцать пять лет… Не стоить думать об этом. До четырех сорока пяти Жиль проводит на улице. Сад является гордостью пенитенциарного учреждения «Зёйдербос» в местечке Хейрхюговард. Все, что вы здесь видите, этот оазис красоты, окруженный желто-коричневыми тюремными стенами, цветущие растения, деревья, пруд с карпами, осетрами и золотыми рыбками, беседку, где покуривают охранники, теплицы, где растут биологические огурцы и всевозможные сорта перца, предназначенные для пищевого банка, – все это придумали и сотворили Жиль и его бригада, вместе с трудовыми наставниками.
Он хочет сказать лишь одно: заключенные – не дураки. Ну, может быть, некоторые из них. Как бы там ни было – им необходимо дать шанс. Жиля как заключенного с пожизненным сроком поначалу вообще сюда не пускали, не говоря уже о работе с инструментами, настоящими инструментами: шлифовальными машинами, молотками, зубилами; боялись, что он сбежит. Ерунда. Именно доверие со стороны сотрудников тюрьмы позволяет ему хоть чуть-чуть почувствовать себя человеком. Сейчас он бригадир садовой бригады! Было время, когда он сидел в других тюрьмах, например, в городе Лелистад, где восемь лет назад женился. Вы видели фотографии. Почувствуйте разницу! Мрачное, депрессивное место. Угрюмые охранники. Не дай бог, чтобы правительство поступило настолько глупо, чтобы закрыть тюрьму «Зёйдербос»! Речь даже не столько о нем самом, ему уже шестьдесят, он крепкий орешек, с детства привыкший бороться за выживание, он-то справится… Но как быть молодым, которые скоро окажутся на воле и должны будут сами выстраивать свое будущее, ведь так легко снова совершить ошибку. А здесь еще уйма дел! Планируется начать обучение садоводству на базе учебного института «LOI», по окончании которого можно будет получить официальный диплом.
«Понимаете?» – Жиль встает. Высокий как каланча. «Пойду работать. Пока».

76 центов в час
Сидя во дворе на солнышке, начинаешь воспринимать как должное всю эту зелень и море цветов. Я уже раз восемь побывала в этой тюрьме. После первых своих посещений я просыпалась по ночам в холодном поту: мне снилось, что я заблудилась, что меня заперли в узкой, освещенной люминесцентной лампой камере, откуда нет выхода. Тогда я ясно поняла одну вещь: тюрьма остается тюрьмой даже при самом гуманном отношении к заключенным. Человек теряет не только свою свободу и не может, как выражается Эдди, другой заключенный с длительным сроком, «когда вздумается, просто сесть в машину и укатить куда глаза глядят», но и работу, доходы, дом, жену, иногда детей и свое будущее. Ты лишен таких повседневных вещей, как мобильный телефон или Интернет. Тебе приходится коротать время с совершенно чужими людьми в отделении, а по вечерам и ночью оставаться наедине с самим собой. Ты работаешь за 76 центов в час, выполняя, если не повезет, отупляющую работу по упаковке мочалок, например. Один час в день разрешается проводить на улице (если только ты не работаешь в саду). В общем, отнюдь не гостиничные условия. Важно сказать об этом в самом начале этой статьи, ведь «Зёйдербос» (с 242 заключенными, из которых многие осуждены на длительный срок) – это особенная тюрьма, одна из самых «новаторских» в нашей стране, как выразился мэр Хейрхюговарда господин Тер Хейгде, прокомментировав в начале года планы по закрытию тюрем из-за избытка тюремных камер и снижения преступности. На прошлой неделе, несмотря на этот избыток, Король Виллем-Александр торжественно открыл новую, суперсовременную тюрьму в Занстаде, способную разместить тысячу заключенных. Половина камер рассчитана на двухместное пребывание, что повергает в ужас большинство заключенных, поскольку начисто лишает их личного пространства. «Самостоятельность» – новое ключевое слово в политике Государственной пенитенциарной службы, направленной на поощрение большей самостоятельности осужденных. Заключенные получают ключ от своей камеры, могут сами на цифровом экране записываться на прием к врачу, запрашивать посещение родственников, заказывать продукты, читать книги (так что потребность в библиотеке отпадает), выстраивать специальные (охраняемые) прогулочные маршруты, чтобы иметь возможность более свободно передвигаться. Все эти меры направлены на то, чтобы лучше подготовить заключенных к возвращению в общество, а также на более эффективное (менее затратное) функционирование тюремных учреждений.
По странной иронии судьбы, тюрьма «Зёйдербос» уже давно задает тон в плане самостоятельности. Поэтому-то я сюда и приехала, заинтересовавшись отделением Е1, в котором без персонала живут восемь осужденных с длительными сроками заключения, и старший из них (с пожизненным сроком) работает на кухне, отвечая за приготовление пищи. Об этом мне рассказал уже вышедший на пенсию исполнительный директор тюрьмы Франс Дау. Эксперимент придумали Хенк Дейкстра, в то время еще заключенный, а теперь волонтер в реинтеграционном центре тюрьмы «Зёйдербос», и Джек Виссер, сотрудник исправительных учреждений, когда четыре года назад тюрьму также грозились закрыть. И это лишь одна из инноваций. Заключенные в тюрьме «Зёйдербос» заказывают и сами готовят себе еду. В тюрьме работает ремонтная бригада, которая устраняет поломки (за исключением замков и охранной аппаратуры) внутри тюрьмы, во дворе и на спортивных площадках, экономя таким образом сотни тысяч евро. Заключенным предлагаются курсы актерского мастерства… Дау рассказывал, что работа в этой тюрьме построена «на основе доверия и любви, а не на основе репрессий». Это звучало слишком красиво, чтобы быть правдой, особенно во времена, когда все чаще слышится призыв к более жестким мерам наказания и ни одна политическая партия, даже левая, не заинтересована в судьбе заключенных. В тюрьме «Зёйдербос» происходит мало инцидентов с применением насилия, что, по-видимому, объясняется проведением гуманной политики и высокой степенью самостоятельности заключенных. Сотрудники тюрьмы говорят, что число заключенных, возвращающихся в «Зёйдербос» после освобождения, гораздо ниже по сравнению с другими тюрьмами.

Сковородкой по шее
Утро пятницы. Десять тридцать. Ровно. Время – это в тюрьме всё. Несколько дней назад я пришла в отделение Е1 на двадцать минут позже условленного часа, потому что ждала, пока охранник проведет меня по закрытым коридорам. Меня встретили со скепсисом. Вам действительно интересно? Вам можно доверять? Сейчас четверо из восьми заключенных сидят за большим столом на кухне, которая одновременно служит общей комнатой: здесь есть диван из искусственной кожи, телевизор и бильярдный стол. На окне, выходящем на спортивную площадку, стоят горшки с петрушкой и кинзой. «Кофе, чай?» Эдди кладет передо мной на стол два куска испеченного им кекса. «Я же обещал!» Это смуглый, невозмутимый мужчина лет пятидесяти, работающий с Жилем в бригаде садоводов. Сегодня он свободен – по пятницам всем дается несколько дополнительных часов для «отдыха». На плите кипит содержимое большой кастрюли, и пряный аромат наполняет помещение. Макс, старший заключенный индонезийского происхождения с отеческим харизматическим взглядом, ежедневно готовит для всего отделения. Коридор, где расположены камеры, блестит чистотой, выгодно отличаясь, например, от отделения С0, где вместе с тридцатью другими заключенными отбывает наказание Жиль. В отделении E1 не слышно звуков хип-хопа, шума и воплей – с улицы доносится лишь приглушенный крик чаек. В помещении, где обычно сидят охранники, стоит спортивный тренажер. Когда я захочу уйти, я должна буду попросить Макса позвонить охраннику, чтобы тот меня проводил. Я здесь в гостях. Восемь мужчин, живущих в отделении, отбывают наказания за тяжелые преступления. «Сюда не попадаешь за простую кражу машины», – говорит Эдди. И все же я чувствую себя здесь так же безопасно, как, например, в гостях у своих соседей. Совсем недавно камеры заключенных подверглись тщательному обыску на предмет «контрабанды»: мобильных телефонов, ножей, наркотиков, жесткого порно и т.д. Ничего на нашли! Ничегошеньки! Восемь мужчин находятся в одной упряжке – один неверный шаг, и весь эксперимент насмарку. Заключенные отделения E1 могут свободно передвигаться по всему учреждению и, по желанию, дополнительно выходить на улицу с другой группой. Их камеры закрываются в 20.00 вместо 16.45. Пабло: «Я не понимал, куда попал. Впервые за два года я мог прилечь на диване на кухне и поспать днем».
«Мне больше не приходится дергаться, – говорит Эдди. – Здесь никто не приказывает тебе: сделай то, сделай это, как в других тюрьмах, где в случае ослушания тебе могут вмазать сковородкой по шее».
Макс: «Нас всех лично спросили о нашем желании перейти сюда. При условии безупречного поведения. Бывший директор каждый месяц наведывался к нам со своими коллегами, чтобы обсудить с нами, как у нас дела, что можно улучшить, а что нет… С нами говорили как с равными, как с людьми, а не как с заключенными… Поэтому эксперимент и удался».
«Да, ты совершил ошибку, но остаешься человеком», – говорит Пабло.
Джеррол – молодой парень. Неформальный представитель группы. Взвешивает каждое слово. В прошлом он работал программистом. Сейчас помогает другим заключенным в реинтеграционном центре разобраться с компьютером в их поисках жилья и работы на период после освобождения. «Многие охранники обращаются с тобой как с ребенком или умственно отсталым. Это отвратительно. Если долго сидеть в большом отделении, становишься асоциальным. В то время как в тюрьме ты должен задуматься о своей жизни и в каком-то смысле прозреть, ведь так? Концепция самостоятельности и нашего отделения заключается в том, что заключенные обладают талантами, которые можно использовать на благо всех».
Макс: «Но это получается только в маленькой группе; как только группа увеличивается, внутри нее появляются более мелкие группировки. Хотите супу?»
Я киваю: «С удовольствием». Вообще-то суп приготовлен на вечер. Мужчины ужинают вместе. «Прямо как в настоящей семье, – говорит Джеррол. Во время еды ведется беседа. Как прошел твой день? И это, наверное, самое главное – говорить друг с другом, поддерживать друг друга в трудных ситуациях, когда возникают проблемы с детьми, как, например, вчера, когда сын одного из мужчин убежал от его жены. «Ты сходишь с ума. Ведь ты ничего не можешь сделать, находясь за решеткой! Ну, позвонить. Но тебя все равно там нет. Это страшно. В такие моменты мы нужны друг другу».
Эдди: «Здесь ты можешь излить душу. В других отделениях тебя сразу окрестят слабаком».

Пожизненное заключение
Когда я рассказывала моим друзьям о своем вдохновенном общении с заключенными тюрьмы «Зёйдербос», я натыкалась на довольно мощное сопротивление. Они же совершили тяжелые преступления? А как же жертвы? «Меня совершенно не интересует, что они совершили, – говорит благозвучным голосом Джек Виссер, старший сотрудник исправительных учреждений. – Их уже наказали. Кто я такой, чтобы делать это еще раз?» На примере других тюрем, где он работал, он понял, как работать не следует. Там охранники не спускают глаз с заключенных, иногда даже провоцируют их, стуча по дверям камер до тех пор, пока те не выходят из себя. Конечно, это инциденты, большинство охранников добросовестно исполняют свои обязанности, но все же… «Если утром заключенный пребывает в раздраженном состоянии, я его понимаю. Ведь по ночам он мается, особенно если он в камере один. Тогда я стараюсь спокойно поговорить с ним. Я отдаю себе отчет в том, что граница между ними и мной очень тонкая. Если кто-то когда-нибудь прикоснется к моему внуку, я не знаю, на что окажусь способен».
В тюрьме не спрашивают друг у друга, кто за что сидит. Это такое негласное правило. Я тоже не спрашиваю, но почти все заключенные, с которыми я беседую, сами рассказывают о своих преступлениях, иногда в завуалированной форме, но чаще всего беря на себя полную ответственность, как будто только так можно сохранить достоинство и одновременно сбросить с себя груз, стыд и сожаление. «В одну секунду, руководствуясь импульсом, ты ломаешь себе жизнь», – говорит Макс. Он в тюрьме уже девятнадцать лет. За это время умерли его родители. Дети выросли и завели собственных детей. Его жена неизлечимо больна. Как все это вынести? «Я принимаю свое наказание. Но мне трудно примириться с тем, как оно исполняется». Пожизненный срок. Почти нигде в Европе это наказание не является действительно пожизненным. Европейский суд по правам человека уже пожурил Голландию за бесчеловечность. У каждого человека есть право на надежду. «Ты уже не такой, каким был в начале своего заключения. Ненависть, которую я как индонезиец испытывал к Голландии, за горе, пережитое моими родителями и моим народом, за то, как несправедливо с ними обошлись, потухла». Он словно хочет сказать: оставьте меня в покое. Как устроена жизнь за пределами этих четырех стен, ему неизвестно; как работают компьютеры, например… Его поддерживает на плаву национальная гордость. Так же как и доверие со стороны Джека Виссера и его коллеги Ванессы, с которыми он говорит обо всем (кроме как о других заключенных – это тоже негласное правило). Портрет Че Гевары, который вместо занавески висит на окне в его камере и на который он смотрит, лежа в кровати, приносит ему утешение.
«В молодости ты уверен, что можешь все. Ты не шевелишь мозгами. Просто действуешь, не думая. Поэтому-то я и оказался здесь. Случилось то, чего не должно было случиться». Джеррол отбывает наказание за какое-то старое преступление. Однако настоящее наказание – угнетающее и всепоглощающее чувство вины – он испытал уже давно, когда пытался вести нормальную жизнь, когда имел семью, работу, жилье. «Я был слишком закрыт, даже с собственной женой. Почти никогда не смеялся». Тайна из его детства пожирала его изнутри. Несмотря на то что он больше не нуждается в столь длительном сроке (он сидит здесь ради общества, которое требует определенного возмездия), он только сейчас, в тюрьме «Зёйдербос», в отделении Е1, живя бок о бок с такими умными людьми, как Макс и другие, пришел к выводу, что становится тем человеком, каким был задуман прийти в этот мир. «Я не боюсь открываться людям и быть самим собой».

Беспокойный и импульсивный
Утро вторника. На лужайке во дворе Хенни обнимает свою собаку по кличке «Жулик», коренастого стаффорда, собаку-убийцу, которую тренировали, чтобы убивать других собак, а потом выбросили на улицу за надобностью. «Вообще-то он очень добродушный. Нужно лишь иметь терпение и доверять ему. Быть ласковым с ним. Я могу засунуть руку ему в пасть, когда угощаю его чем-нибудь вкусненьким». Чуть дальше, на ярко-зеленой площадке, другие заключенные занимаются своими питомцами, при этом у всех этих собак есть какие-то проблемы с поведением. Высокий Браун тренирует Тихоню, нервного, непредсказуемого лабрадора. Благодаря своему спокойному характеру Браун легко справляется с задачей. «Я теперь называю его Блеском, ведь он больше меня не боится и прямо весь сияет от радости». Агги играет с Чико. «Им лишь бы навесить ярлыки! Он совсем не агрессивный!» Это он о собаках, но отчасти и о них самих. Эти собаки, брошенные или обученные нападать на других собак, сейчас живут в приюте. Под руководством Марлиз и Бетти из организации «Dutch Cell Dogs», заключенные тренируют собак в течение шестнадцати недель, с тем чтобы потом их можно было отдать новым хозяевам. Тренировка основана прежде всего на поощрении едой и на ласковом обращении. Если собака не слушается, сердиться нельзя. Заключенные прекрасно с этим справляются. После завершения тренинга они получают диплом с фотографией своей собаки. Сейчас идет восьмая неделя. Марлиз, крепкая женщина небольшого роста, строга к своим подопечным. «Вы сегодня что-то слишком отпустили вожжи, мальчики. Сосредоточьтесь! Пока вы с ними играете, они накапливают агрессию. Вы же не хотите, чтобы их пристрелили, а? За работу!»
«Позанимаешься с Жуликом, Весли?» Охранник Весли Вормс завязывает мешок с собачей едой. Он только что с гордостью рассказал мне, как собака помогает Хенни, сыну родителей-наркоманов, успокаиваться и верить в себя. Когда он возвращается в отделение, он уже не такой агрессивный. «Я бы с большим удовольствием взял Жулика к себе, – говорит Хенни, который в декабре выходит на свободу. – Жулик похож на меня: такой же беспокойный и импульсивный. Поэтому мы так хорошо понимаем друг друга».

«Я не жалуюсь. Я преступник. Если что-то идет наперекосяк, не надо хныкать». Хенк живет в камере по соседству с Жилем. На стене плакат с изображением обнаженной актрисы Татьяны Симич в полный рост, на столе – аквариум с рыбками, окно выходит в сад. «Когда я вдыхаю запах скошенной Жилем травы, мне хочется здесь остаться». Он не красуется. На путь криминала он ступил, когда родители отправили его в интернат, потому что не могли с ним справиться, и он не хотел ходить в школу. «Эти интернаты – рассадники преступности. А я хотел быть свободным, устраивал себе каникулы по собственному усмотрению. Конечно, тюрьма – это не предел мечтаний, но я знал, на какой риск иду». Он уже полжизни провел за решеткой, в том числе в изоляторах, в закрытых отделениях… Всем давал прикурить. Однако сейчас уже несколько лет он спокойно живет в отделении С0, заботясь о соседе, который тоже отбывает длительный срок, болеет и не имеет родственников; Хенк разговривает с ним, следит за тем, чтобы время от времени тот получал новые рубашки и белье. У него доброе сердце. Когда у него были птички, еще до рыбок, и одна из них заболела, он заставил охранника вызвать скорую помощь для животных. Можете себе представить? Эдакий бугай с крошечной птичкой? «Я хорошо помню свой первый день в этом отделении. Тюремщица говорит мне: если верить всему, что тут про тебя написано, нам и армии охранников не хватит. Она смотрит на меня, держа в руках мое досье. А потом говорит: ладно, забудем об этом. Давай начнем сначала. Ты назначаешься ответственным за прачечную. До этого еще никто со мной так не разговаривал. С такой человечностью. Она смотрела мне в глаза. Я потом вел себя прилично».

Издевательства, пренебрежение
Я начинаю привыкать к тюрьме «Зёйдербос». Тюрьма – это, по сути, деревня, некий параллельный мир. Как дела? Жиль угощает меня чаем в своей камере. «Чувствуйте себя как дома».
Мы прячемся от летнего дождя во дворе. Охранник Деннис с татуировкой на обеих руках рассказывает, что здесь он гораздо больше на своем месте, чем в другой (уже закрытой) тюрьме «Бейлмер», где он работал раньше. Там царила «культура мачо».
Здание тюрьмы больше не кажется мне лабиринтом. На втором этаже, около библиотеки (которую грозятся закрыть в целях экономии средств) и пустого зала, где раньше находилась творческая студия (закрытая по тем же причинам), расположен реинтеграционный и образовательный центр. В нем преподает короткостриженый Вихерт ван Бетлехем, с пронзительным взглядом и загорелым лицом. «Мое значение здесь весьма относительно, – говорит он. – Я, конечно, вижу, что парни выходят на свободу изменившимися, но это их собственная заслуга. Я лишь им помогаю». Если кто-то и задумывается о самостоятельности заключенных и одновременно критически размышляет о собственной роли в этом процессе, так это он. «Если хочешь здесь чего-то достичь, надо из кожи вон лезть. Образование – дорогая вещь. Большинство заключенных зарабатывают пятнадцать евро в неделю. Экзамены можно сдавать только письменно. И многие отказываются. Один заключенный с длительным сроком (он также занимается кабельным телевидением) разработал специальный языковой курс для малограмотных. Заключенные работают в парах. Замечательно. Я координирую процесс. Такие методы стоит распространять. Если будет возможно, мы создадим академию для опытных специалистов. Надо говорить, общаться, а не «предлагать возможности» – иначе мы ставим себя выше их. У большинства заключенных вообще не было никаких возможностей. Пьющие отцы, матери-проститутки, побои, издевательства, пренебрежение. Не у всех, конечно, но у большинства». Их не замечали – вот главная проблема, по мнению Бетлехема. И эта проблема ему знакома. Он не хочет вдаваться в подробности, однако по сути он сделал себя сам. Скрытая боль со временем превращается в деструктивную силу, если не проявлять осторожность. Он знает об этом не понаслышке. Но осознал он это лишь в последнее время, во многом благодаря заключенным. «Я стал задумываться о том, почему, когда заключенный называет меня особенным человеком, это щекочет мое эго. У меня педагогическое образование, я давал уроки детям цирковых и ярмарочных артистов, постоянно разъезжающих по стране, много путешествовал. И когда передо мной стоит заключенный, который не имел таких возможностей, как я, а получал только бесконечные удары судьбы, и которого потом бросают в воронку, лишая его инициативы и слова… когда такой парень спустя десять минут раскрывается, я говорю ему: «Ты особенный человек». Тогда возникает контакт. Что-то происходит».

Спонтанно никто не заговаривает о возможном закрытии учреждения, о чем предстоит решить следующему правительству. Как будто молчание может отпугнуть надвигающую опасность. Но все об этом думают… «Какой смысл разбивать такой прекрасный сад, чтобы потом его уничтожить?» – говорит Жиль с чуть заметным отчаянием в голосе. Тюремный сотрудник Джек Виссер, решивший после последней успешной акции по защите тюрьмы в Хейрхюговарде сохранять спокойствие ради собственного здоровья, вышел из себя, когда, находясь в отпуске в Хорватии, услышал, что его тюрьма снова под угрозой закрытия, и тут же написал письмо всем председателям парламентских фракций. «Почти 30 лет я работаю на этом поприще, что нанесло вред моему психическому и физическому здоровью. Несколько раз на меня нападали – следы от укуса до сих пор выгравированы в моем теле в качестве сувенира. Тем не менее, я каждый день пытаюсь наставить заключенных на другой путь. Применяемый нами в Хейрхюговарде новаторский подход (придуманный нами, а не в новой тюрьме в Занстаде) по достижению большей самостоятельности заключенных приносит свои плоды. (…) Я знаю, что как простой честный работник я никак не могу повлиять на будущее решение, но моему терпению пришел конец (…)». Социалистическая партия ответила, что не будет поддерживать план по закрытию (успешных) тюрем. Партия Труда также положительно отреагировала на эмоциональный призыв Виссерса. Марианна Вос, возглавившая в начале года тюрьму «Зёйдербос», подчеркнула, что хотела работать именно в этом учреждении, где проводится столь новаторская политика. «Нигде в стране нет такого большого количества заключенных с длительными сроками. У нас есть знания и опыт в этой сфере, которые следует сохранить. Эта тюрьма – часть нашей общины. Даже мэр готов действовать».

Вторник. Девять часов утра. Один за другим в зал образовательного центра подтягиваются начинающие актеры. Человек пять. Сдержанные, обращенные в себя, со скрещенными на груди руками. Актер и режиссер Фредерик де Грот, который и прежде (на добровольных началах) ставил спектакли с заключенными тюрьмы «Зёйдербос», приветствует всех дружеским объятием, которое, вместе с кофе, разряжает атмосферу. Вот уже несколько недель они работают над спектаклем о честности – тема и сюжет придуманы самими заключенными; они играют не себя, но актеров. Ван Бетхелем играет известного режиссера, «эдакого Паула Верхувена». Премьера для родственников состоится через несколько недель.
«Так, начинаем! Все по местам».
Словно по мановению волшебной палочки в зажатых телах заключенных образуется легкость, они вскакивают, расправляют плечи, поднимают подбородок, лица просветляются.
«Кто-то уже видел мой последний фильм?» – спрашивает Ван Бетлехем/Верхувен.
Алекс, еще несколько минут назад ругавший режиссера в лифте, берет его за руку. «Такая честь работать с Вами. Я плакал, когда смотрел Ваш фильм».
Родриго возбужденно: «Не ожидал, что главный герой, спустя сорок лет признается в своей сексуальной направленности. Сильно. Тогда вдруг понимаешь…»
«Стоп, – говорит Де Грот. – Потрясающе. Еще раз».

Родриго остается после занятий. Он один из самых мотивированных актеров, всецело отдающийся своей роли. «Если бы я не умел играть, я бы никогда не смог сбежать из тюрьмы усиленного режима за границей». Улыбка до ушей. «Они подумали, что я адвокат. Я был одет с иголочки, в рубашечке, в очёчках. И они меня пропустили». Ему еще нет и тридцати. Чарльз Диккенс встречает Джейсона Борна – так звучит его история жизни. В детстве родственники заставляли его воровать. В тринадцать лет он пошел в школу. Ночевал на улице. Врал, чтобы выжить. Курсировал из тюрьмы в тюрьму. Преследовался полицией. «Я мастер по побегу». Теперь пришло время убежать от себя. Через полтора года он выходит на свободу. «Хочу видеть, как растут мои дети».
Непроизвольно я вспоминаю Абеля, молодого человека эфиопского происхождения, который раньше тоже ходил на театральные курсы и теперь уже на свободе. Интересно, как складывается его жизнь? Голландское имя ему дали приемные родители. Я помню, как перед началом занятий Абель пел:
Emancipate yourselves from mental slavery/ None but ourselves can free our minds/ (…) Won’t you help to sing, these songs of freedom/’Cause all I ever had, redemption songs, redemption songs.
Он пел песню Боба Марли с таким чувством, что все замерли. Де Грот спросил, подготовил ли он сцену. «Да», – ответил он. «Покажи». Абель поднялся, зашел на секунду в туалет и вернулся в образе умственно отсталого, пытающегося вступить в контакт. Де Грот был поражен силой образа: «Боже, да у тебя настоящий талант! Тебе надо его развивать». Абель весь сиял. Через два он выходил на свободу, и у него была масса дел: предстояло найти работу, жилье. Спустя несколько часов я говорила с ним, и он поделился со мной радостной новостью – ему назначено собеседование в гостинице. Он рассказал, что в прошлом посещал театральную школу и цирковую студию. Однако в результате домашних разборок был отправлен в интернат, начал курить марихуану…. «Когда я сюда попал, я строил из себя невесть кого, но «долгосрочники» научили меня, что лучше всего просто быть самим собой». Было уже поздно. Абелю уже давно следовало быть в отделении. Поскольку он задержался по моей вине, я предложила проводить его, чтобы у него не возникло проблем, и по дороге он спросил меня: «Как бы Вы поступили на моем месте?»
«Я бы больше не курила марихуану и пошла бы в театральную школу». Абель годился мне в сыновья. «В любом случае тебе нужно на сцену. Ты же слышал, что сказал Фредерик?»
«Да». Надзиратель открыл дверь в отделение А1, и Абель протянул мне руку.
«Удачи», – сказала я.
Он вошел в отделение, и дверь за ним закрылась.

Кристин Оттен, сентябрь 2016 года
По соображениям конфиденциальности имена заключенных были изменены.

Статья была написана, в частности, благодаря поддержке Фонда «Bijzondere Journalistieke producties».

Soms, heel even, vergeet hij waar hij is. Die volière bijvoorbeeld, hij is nu bijna af, alleen nog wat lakken, als je er van een afstandje naar kijkt is het net een schilderij, die diamantduifjes, zebravinkjes en Gouldamedines in die witte lijst, zie je het? Daar is over nagedacht. Dat is honderd procent focus. Begrijp je wel? Voor Gilles is de tuin zijn leven, zijn wereld. Iedere ochtend om vijf voor half acht, als stalen deur van zijn kamer – cel is een rotwoord; hij woont hier – open gaat, is-ie er klaar voor. Weer of geen weer. Zeven dagen per week. Buffelen. Onkruid wieden, rode kool of aardappelen van het land halen, pijpen voor de riolering trekken, bestrating vernieuwen… Een uurtje pauze tussen de middag. Boterhammetje eten. Joe Banamassa in de cd-speler. Ogen dicht. Het ritme, de blues, brengt hem buiten de muren. Op zijn Harley scheuren over de prairie in Amerika… Elk liedje een eigen herinnering. The Doors doen ‘m aan Tony denken, een oude maat die dood is. Fisher Z, aan een andere maat, ook al dood. ‘Going to a gogo’ van de Stones en hij staat met mensen uit Canada in de Kuip naar z’n lievelingsband te kijken. De kunst is te concentreren op herinneringen. Er is geen toekomst. Levenslang is levenslang in Nederland, ook al strijdt zijn vrouw voor heropening van zijn zaak en ook al heeft staatssecretaris Dijkhoff aangekondigd de wet te willen aanpassen, waardoor hij, eventueel, na vijfentwintig jaar… Niet aan denken. Tot kwart voor vijf, als-ie weer achter de deur moet, is Gilles buiten. De tuin is de trots van Penitentiaire Inrichting Zuyderbos in Heerhugowaard. Alles wat je ziet, deze oase van kleur en schoonheid verborgen tussen de hoge vaalgele gevangenismuren, de bloeiende planten, bomen, de vijver met de karpers en steuren en goudvissen, het tuinhuis waar bewaarders een sigaretje roken, de kassen waar komkommers groeien, en pepers, jalapano, madame Jeanette, noem maar op, allemaal biologisch en bestemd voor de Voedselbank – eten die gezinnen ook ’s vers spul – hebben hij en zijn team, okay, samen met de werkmeesters, bedacht en aangelegd.
Hij wil maar zeggen: gedetineerden zijn niet dom. Nou ja, sommige wel natuurlijk, maar hij bedoelt dat je de mensen de kans moet geven. Als levenslang gestrafte mocht hij hier eerst ook niet zijn, laat staan met gereedschap werken, écht gereedschap, slijptol, hamers, beitels, de hele mikmak; bang dat-ie op een of andere manier zou weten te ontsnappen. Schei toch uit. Juist het vertrouwen van het personeel maakt dat-ie zich een beetje mens voelt. Voorman van de tuinploeg is ie! Hij heeft ook elders gezeten, in Lelystad bijvoorbeeld, daar is-ie acht jaar terug getrouwd, de foto’s heb je gezien, niet te vergelijken met hier. Grijze depressieve boel. Stugge bewaarders. God verhoedde het dat de regering zo stom is deze inrichting te sluiten. Niet alleen voor hemzelf, hij is zestig, een taaie, van kleins af al moeten knokken om te overleven, hij redt zich hoe dan ook wel, maar die jonge gasten die straks weer buiten staan, die moeten een toekomst voor zichzelf kunnen bedenken anders gaan ze zo weer de fout in. En er is nog zoveel te doen hier, het plan is een hoveniersopleiding te beginnen samen met de LOI, waar mannen een diploma kunnen halen en…
‘Begrijp je wel?’ Gilles staat op. Boomlange vent. Vriendelijke blik. ‘Ik ga aan het werk. Ik zie je.’

De zon brandt in mijn nek. Hier zo buiten aan de picknicktafel, tussen al dat groen en die zee van bloemen, zou je bijna denken dat alles gewoon is. Een keer of acht ben ik inmiddels in de gevangenis van Heerhugowaard geweest. Na de eerste bezoeken werd ik ’s nachts badend in het zweet en buiten adem wakker: ik was verdwaald; zat opgesloten in een smalle tl-verlichte gang; kon nergens naartoe. Als me een ding duidelijk is geworden tijdens dit avontuur, dan is het wel dat een gevangenis een gevangenis blijft, hoe humaan het beleid ook is. Dat je je vrijheid om bijvoorbeeld ‘de auto te pakken en een stukje te rijden,’ zoals Eddy, een langgestrafte gedetineerde het formuleert, kwijt bent; en meestal meer: je werk, je inkomen, je huis, je vrouw, je kinderen soms, of je toekomst. Basale dingen als een mobiele telefoon en internet heb je niet. Je zit met wildvreemden opgescheept op een afdeling; ’s avonds en ’s nachts alleen met jezelf. Je werkt voor 0,76 cent per uur. Geestdodend werk als je pech hebt zoals sponsjes inpakken. Je mag een uur luchten per dag (mits je in de tuin werkt). Niet echt een hotel dus. Het is belangrijk dit aan het begin van dit verhaal te vertellen, want Zuyderbos (242 gedetineerden, waaronder relatief veel langgestraften) is een bijzondere gevangenis, een van de ‘meest innovatieve’ in ons land, aldus burgemeester Ter Heegde van Heerhugowaard, reagerend op de aangekondigde sluiting eerder dit jaar vanwege cellenoverschot door vergrijzing en afnemende criminaliteit. Vorige week opende Koning Willem Alexander, ondanks dat overschot, de spiksplinternieuwe gevangenis in Zaanstad waar plaats is voor duizend gedetineerden. De helft van de cellen is ingericht voor dubbele bewoning, een gruwel voor de meeste gedetineerden omdat je dan helemaal geen privacy hebt. ‘Zelfredzaamheid’ is het nieuwe toverwoord waarmee de Dienst Justitiële Inrichtingen (DJI) haar beleid positioneert: gedetineerden meer zelfstandigheid geven, een sleutel van de eigen cel, via een scherm digitaal zelf afspraken maken met de dokter of bezoek regelen, boodschappen bestellen, boeken lezen (de bibliotheek kan dicht), speciale, (beveiligde) looproutes maken zodat ze vrijer rond kunnen lopen, allemaal om ze beter voor te bereiden op hun terugkeer in de maatschappij, en ondertussen efficiënter (goedkoper) te werken.
De ironie wil dat Zuyderbos in Heerhugowaard al jaren ver vóór de troepen uitloopt als gaat het om zelfredzaamheid. Daarom ben ik hier; geïnteresseerd geraakt tijdens ontmoeting vorig jaar met de inmiddels gepensioneerde algemeen directeur Frans Douw, die me vertelde over de afdeling E1, waar acht langgestraften samenleven, zónder personeel en de oudste (levenslang) gedetineerde het beheer heeft over de kookmessen. Het experiment was bedacht door Henk Dijkstra, toen nog gedetineerde, nu vrijwilliger op het re-integratiecentrum in Zuyderbos en PIW-er (penitentiaire inrichtingswerker) Jack Visser, toen de inrichting vier jaar terug ook al gesloten dreigde te worden. Het is maar één van de vernieuwingen. In Zuyderbos bestellen en koken gevangenen zelf hun eten. Er is een klusteam dat werkzaamheden binnen de gevangenis (behalve sloten en beveiligingsapparatuur!) en op de luchtplaatsen en sportvelden verricht en zo tonnen bespaart. Er worden toneellessen gegeven… Douw had het over werken vanuit ‘vertrouwen en liefde in plaats van repressie’. Het klonk te mooi om waar te zijn in een tijd waarin de roep om hardere straffen vaker klinkt en geen één politieke partij, ook de linkse niet, werkelijk geïnteresseerd is in het lot van gedetineerden. In Zuyderbos zijn maar weinig geweldsincidenten en het lijkt erop dat dat komt door het humane beleid en de vergaande zelfredzaamheid. PIW-ers zeggen dat ze, in vergelijking met andere gevangenissen, minder gedetineerden terug zien komen naar Zuyderbos.

Vrijdagmorgen. Half elf. Stipt. Tijd is alles in de gevangenis. Een paar dagen eerder was ik om twintig over twaalf in plaats van de afgesproken twaalf uur op de afdeling E1 omdat ik moest wachten tot een PIW-er mij door de afgesloten gangen kon loodsen en ik voelde de scepsis bij de mannen. Ben je wel echt geïnteresseerd? Te vertrouwen? Nu zitten vier van de acht gedetineerden om de grote tafel in de keuken annex gezelschapsruimte, waar ook een lederlook ligbank staat, een televisie, en een biljart. Voor het raam dat uitkijkt over het sportveld, staan potten met verse peterselie en koriander. ‘Koffie, thee?’. Eddy zet twee stukken zelfgebakken boterkoek voor me op tafel. ‘Had-ik beloofd toch?’ Hij is een tanige, rustige vijftiger die met Gilles in de tuinploeg werkt, maar op vrijdag heeft iedereen een paar extra uren ‘ontspanning.’ Op het gas pruttelt een grote pan en een kruidige geur vult de ruimte. Max, de oudste, een Molukse man met vaderlijke, charismatische uitstraling, kookt iedere dag voor de ploeg. De gang waar de cellen op uitkomen blinkt je tegemoet. Het contrast met bijvoorbeeld de afdeling van Gilles, de C0, waar éénendertig mannen zitten, opgesplitst in twee gangen, in de volksmond ook wel ‘Bijlmer’ (kortgestraften; rommelig, rumoerig) en de ‘PC Hooft’ (langgestraften; netjes, rustig) genoemd, verwijzend naar de eeuwige wrijving tussen beide groepen, is groot. Op de E1 hoor je geen dampende hiphop of geschreeuw en geroep, maar een vaag gekrijs van zeemeeuwen buiten, in de verte. In het kantoortje waar gewoonlijk PIW-ers hun werk doen, staat een fitnessapparaat. Als ik straks weg wil, moet ik Max vragen een bewaarder te bellen om me te halen. Ik ben op visite, zo voelt het. De acht mannen die hier wonen, zitten allemaal zware straffen uit. ‘Je zit hier niet voor het stelen van een auto, zeg maar,’ zegt Eddy. Toch voel ik me net zo veilig als wanneer ik bijvoorbeeld bij mijn buren op bezoek ben. Nog niet zolang geleden doorzocht een speciaal team de cellen van de mannen op contrabande, mobiele telefoons, steekwapens, drugs, harde porno, noem maar op. Niets vonden ze. Zero! De mannen houden elkaar in het gareel; één misstap en je ligt eruit en wat erger is, het hele experiment is naar de klote. De gedetineerden op E1 mogen vrij door de hele inrichting lopen, en, als ze willen, (extra) mee luchten met een andere groep. Hun cel gaat om acht uur dicht in plaats van kwart voor vijf. Pablo: ‘Ik wist niet wat me overkwam. Voor het eerst in twee jaar heb ik tussen de middag een dutje gedaan op de bank in de keuken.’
‘Je hoeft niet steeds over je schouder te kijken,’ zegt Eddy. ‘Geen gasten met grote bekken. Doe dit of doe dat voor me! En als je daar geen zin in hebt kun je de volgende dag een koekenpan in je nek krijgen.’
Max: ‘We zijn allemaal persoonlijk gevraagd of we hier naartoe wilden. Je moest onberispelijk gedrag hebben. De vorige directeur kwam iedere maand met een ploegje personeel met ons praten over hoe het gaat, wat er beter kan, wat niet…. Dat ze je als gelijkwaardig zien, als mens, en niet als gedetineerde… Daarom draait het eigenlijk.’
‘Je hebt een fout begaan, maar je blijft een mens,’ zegt Pablo.
Jerrol is een jonge vent. De informele woordvoerder van de groep; weegt ieder woord voordat hij hem uitspreekt. In zijn vorig leven werkte hij als IT-er; nu helpt hij andere gevangenen in het re-integratiecentrum digitaal de weg te vinden naar opvang, woningen en sollicitaties voor na hun detentie. ‘Veel bewaarders praten tegen je alsof je een kind bent, of achterlijk. Dat is verschrikkelijk. Als je lang op zo’n grote afdeling zit wordt je asociaal. Het is toch de bedoeling dat je in de gevangenis het licht ziet of zo en gaat nadenken over je leven? Het idee achter zelfredzaamheid en onze afdeling is dat gedetineerden talenten hebben die je kunt inzetten zodat iedereen er beter van wordt.’
Max: ‘Maar het werkt alleen in een kleine groep; zodra die groter wordt krijg je kliekjes. Wil je soep?’
Ik knik van ja. ‘Graag.’ De soep is eigenlijk voor vanavond. De mannen eten gezamenlijk, een unicum in de gevangenis. ‘Eigenlijk net als in een gezin,’ zegt Jerrol. Tijdens het eten wordt er gepraat. Hoe was je dag? Misschien is dat nog wel het allerbelangrijkst; dat je met elkaar praat, elkaar steunt als er problemen zijn met de kinderen, zoals gister nog met het zoontje van een van de mannen, die was weg gelopen bij z’n moeder. ‘Dan vreet je je eigen op. Je kunt niets doen vanuit de bak, hè? Ja, bellen. Maar je bént er niet. Dat is zo heftig. Op zo’n moment heb je veel aan elkaar.’
Eddy: ‘Je kunt je gevoel uiten. Op een andere afdeling ben je meteen een mietje.’

Wanneer ik de afgelopen maanden in mijn vriendenkring vertelde over Zuyderbos en de gedetineerden met wie ik zulke inspirerende gesprekken had, stuitte ik nogal ‘s op weerstand. En de slachtoffers dan? Ze hebben toch erge dingen gedaan? ‘Mij interesseert het geen moer wat ze gedaan hebben,’ zegt Jack Visser, senior PIW-er met een sonore, warme stem. ‘Ze zijn al gestraft. Wie ben ik om dat nog eens over te doen?’ In andere inrichtingen waar hij werkte, leerde hij hoe het niet moet. Bewaarders die gevangenen constant in de gaten houden, treiteren soms, net zo lang op een gesloten celdeur tikken totdat de gedetineerde door het lint gaat. Tuurlijk, dat zijn incidenten, de meeste bewaarders deugen, maar toch. ‘Als een gedetineerde ’s ochtends geprikkeld is als de deur open gaat, snap ik dat. ’s Nachts ga je malen, zeker als je alleen bent. Dan ga ik rustig zitten met zo iemand. Ik realiseer me altijd dat de lijn tussen hen en mij heel dun is. Als ze aan mijn kleinkind komen, weet ik ook niet waartoe ik in staat ben.’
De code in de bajes is dat je niet vraagt aan een ander waarvoor je zit. Ik doe dat ook niet, toch vertellen vrijwel alle gedetineerden die ik spreek over hun delict, soms in bedekte bewoordingen, meestal de volle verantwoordelijkheid nemend, alsof je alleen zo je waardigheid behoudt en tegelijkertijd iets aflegt; schaamte, spijt. ‘Eén seconde, je doet iets, een impuls, en je leven is kapot,’ zegt Max. Negentien jaar zit hij al binnen. Zijn ouders stierven in die tijd. Zijn kinderen werden volwassen; kregen zelf kinderen. Zijn vrouw werd ongeneeslijk ziek. Ga er maar aan staan. ‘Ik accepteer mijn straf; maar ik heb moeite met de manier waarop die straf wordt opgelegd.’ Levenslang. Bijna nergens in Europa is dat ook echt levenslang. Het Europese Hof heeft Nederland op de vingers getikt: onmenselijk. Ieder mens heeft recht op hoop. ‘Je bent niet dezelfde als toen je binnen kwam. Die haat die ik als Molukker had tegen Nederland, vanwege het onrecht en verdriet dat mijn ouders, mijn volk, is aangedaan, dat hou je niet vol.’ Bijna staat hij op het punt te zeggen: laat me maar. Hoe het leven buiten die vier muren tegenwoordig is weet hij niet; hoe computers werken.. Zijn trots als Molukker houdt hem overeind. Net als het vertrouwen van Jack Visser en diens collega Vanessa, met wie hij over alles praat (behalve zijn medegedetineerden; nog zo’n bajescode). De rode doek met het portret van Che Guevara, dat als een gordijn voor het raam van zijn cel hangt en waarnaar hij kijkt als-ie op bed ligt, geeft hem troost.
‘Je denkt dat je alles in de hand hebt als je jong bent. Je denkt niet goed na. Je denkt: ik ga dat doen, en dan loopt het zo. Daarom zit ik hier. Er zijn dingen gebeurd die niet hadden moeten gebeuren.’ Jerrol zit een lange straf uit voor iets ouds, maar de echte straf, het ziekmakende en alles verterende schuldgevoel, heeft hij allang doorleefd in de jaren dat hij een normaal leven probeerde te leiden met een gezin en een baan en een huis. ‘Maar ik was heel gesloten, zelfs naar mijn eigen vrouw. Ik lachte bijna nooit.’ Het geheim uit zijn jeugd at hem van binnenuit op. Hoewel hij zo’n lange straf eigenlijk niet meer nodig heeft, niet voor hemzelf tenminste, hij zit zijn straf uit voor de samenleving, die wil toch een soort vergelding, heeft hij nu pas, nu hij niets meer hoeft op te houden en in Zuyderbos is, op de afdeling E1 met intelligente mannen als Max en de anderen, het idee dat hij langzamerhand transformeert in de man die hij bedoeld was te worden. ‘Ik durf open te zijn, mezelf te laten zien.’

‘Goed zo jochie!’
Dinsdagochtend. Op het grasveld op de luchtplaats knuffelt Henny zijn hond, Boef, die naam vond-ie wel passen bij de gedrongen Stafford, een killer, getraind om andere honden te doden en daarna weggedaan, afgedankt als oud vuil. ‘Maar eigenlijk is-ie heel lief. Je moet gewoon geduld hebben en vertrouwen, lief tegen ‘m zijn. Ik kan mijn hand in zijn bek doen als ik ‘m een brokje geef.’ Verderop op het gifgroene veld zijn staan de andere bezig met hun honden, die allemaal een gedragsprobleem hebben. De rijzige Brown met Shy, een nerveuze onberekenbare Labrador, die aan hem is toegewezen vanwege zijn rustige karakter. ‘Ik noem ‘m nu Shine want hij is van zijn verlegenheid af en straalt.’ Aggie, kort voor Achmed, met Chico. ‘Ze plakken al snel een etiket op zo’n dier, hè? Hij is helemaal niet agressief!’ Het gaat over de hond, maar ook henzelf. De dieren zijn verwaarloosd of mishandeld als pup, uit de auto gezet of getraind om te vechten en wonen nu in een asiel. Onder leiding van Marlies en Betty van Dutch Cell Dogs, een stichting die uitgaat van het herstelvermogen van hond én mens, trainen ze de dieren in zestien weken zodat ze uiteindelijk geadopteerd kunnen worden door een leuk gezin of persoon. Trainen is vooral goed gedrag belonen met een brokje en niet boos worden als de hond niet luistert. De gedetineerden voelen dat feilloos aan. Na afloop krijgen ze een certificaat en een foto van hun hond. Dit is week acht. Marlies, een stoere, kleine vrouw met een natuurlijk overwicht, is streng. ‘Jullie laten teveel de teugels vieren vandaag, jongens. Concentreren! Terwijl jullie met ze spelen, laden die honden, ze bouwen agressie op. Je wilt toch niet dat ze worden afgemaakt straks? Knallen moeten we!’
‘Wil jij even met Boef, Wes?’ PIW-er Wesley Worms bindt de buidel met hondenbrokken om. Hij heeft me net trots verteld hoe Henny – kind van verslaafde ouders- hierbuiten tot rust komt met zijn hond en zelfvertrouwen opbouwt. En daardoor op zijn afdeling steeds minder agressief reageert als het hem niet lukt op te boksen tegen de oudere gedetineerden. ‘Het liefst zou ik Boef zelf adopteren,’ zegt Henny, die in december vrijkomt. ‘Boef is net als ik: druk en impulsief. Daarom begrijp ik ‘m zo goed.’

‘Ik klaag niet. Ik ben een crimineel. Dan moet je niet piepen als het misgaat.’ Henk woont in de cel naast die van Gilles. Tatjana Simic levensgroot naakt aan de muur; een aquarium met vissen op het bureau; uitzicht op de tuin. ‘Als Gilles het gras maait en die lucht komt naar binnen… Ik wil hier niet meer weg.’ Hij is het type niet om zich beter voor te doen dan-ie is. Een boefje sinds zijn ouders hem naar een internaat stuurden omdat-ie zo druk was en niet naar school wilde. ‘Die internaten waren broeinesten. En ik wilde vrij zijn, op vakantie wanneer ik er zin in had. Okay, binnen zitten is niks maar dat is het risico.’ Zijn halve leven zit-ie al in de bak. Kent de meeste gevangenissen van binnen, ja, ook de iso’s, de isolatiecellen, de gesloten afdelingen, want, eerlijk is eerlijk, hij was geen gemakkelijke jongen. Dat-ie nu al weer jaren rustig op de C0 zit, waar hij voor zijn buurman zorgt, die ook een lange straf uitzit en ziek is en zero familie heeft, een praatje ‘s ochtends, zorgen dat-ie af en toe nieuwe shirts en ondergoed krijgt, zo is Henk óók namelijk, ruwe bolster, blanke pit zeg maar, mag in de krant. Toen-ie nog vogeltjes had in plaats van vissen, en eentje was ziek, het vrouwtje, had-ie zelf nog met de hand grootgebracht, liet hij Piet, de PIW-er, de dierenambulance bellen. Zie je het voor je? Een zware jongen met zo’n vogeltje? Affijn. ‘Ik weet nog goed; mijn eerste dag hier. Zegt die bewaarster tegen me: “Als ik moet geloven wat jij allemaal hebt gedaan in andere inrichtingen, durf ik hier nog niet met twee PIW-ers te zitten.” Die vrouw kijkt me aan; haar hand op mijn dossier. Zegt ze: “Dit schuiven we aan de kant. We beginnen overnieuw. Jij wordt verantwoordelijk voor het washok.” Zoiets had ik nog nooit meegemaakt. Die menselijkheid, hè? Dat ze me gewoon aankeek. Ik heb daarna nooit meer wat uitgespookt.’

Ik begin me thuis te voelen in Zuyderbos. De gevangenis is net een dorp, een parallelle wereld bijna. Hoe gaat-ie? Kopje thee bij Gilles in zijn cel tussen de middag. ‘Ik zou bijna zeggen: doe alsof je thuis bent.’ Schuilen voor een zomerse regenbui tijdens het luchten op de binnenplaats. PIW-er Dennis –tatoeages op beide armen- op de C0 die me koffie aanbiedt en in de gauwigheid vertelt dat hij zich hier meer op z’n plek voelt dan in de inmiddels gesloten Bijlmerbajes waar hij eerst werkte omdat daar zo’n ‘machocultuur’ heerste. Het gebouw is geen doolhof meer. Boven, op de eerste verdieping, als je binnenkomt meteen rechts de trap op, langs de bibliotheek (die door bezuinigen gesloten dreigt te worden) en het lege zaaltje waarin tot voor kort ‘Crea’ zat waar je kon schilderen en zo (gesloten door bezuinigingen), is het re-integratie en opleidingscentrum. Wichert van Bethlehem – kort geknipt stekelhaar, priemende blik in een gebruind gezicht- is daar de onderwijzer. ‘Ik relativeer mijn eigen rol steeds meer,’ zegt hij. ‘Ik zie heus jongens veranderd de poort uit lopen; maar dat doen ze helemaal zelf. Ik faciliteer.’ Als er iemand nadenkt over zelfredzaamheid in de gevangenis, en passant zijn eigen rol daarin kritisch beschouwt, is hij het. ‘Je moet nogal als je vooruit wilt hier. Opleidingen zijn duur; de meeste jongens verdienen vijftien euro per week. Je kunt alleen schriftelijk examens afleggen. Dan haken de meesten af. Een langgestrafte hier – hij maakt ook de kabelkrant- heeft een speciale taalcursussen voor laaggeletterden ontwikkeld; twee aan twee werken ze ermee. Prachtig. Ik coördineer de boel. Zoiets zingt zich rond. Als het even kan zetten we academie op voor ervaringsdeskundigen.’ Mensen, zegt hij, als werkwoord, dat is wat hij vooral doet. Praten; contact maken. Niet: ‘kansen bieden’, want dan verheft hij zich boven hen. ‘De meeste jongens hebben niet eens een eerste kans gehad. Ga met ze praten: vaders die dronken of afwezig waren; moeders die de hoer speelden of de boel niet aankonden; slaag; misbruik; verwaarlozing. Niet allemaal, maar de meesten.’ Niet gezien worden, daar komt het volgens Van Bethlehem op neer. Kan hij zelf trouwens over meepraten. Hij wil niet in detail treden maar in wezen heeft-ie zichzelf grootgebracht. Zat-ie huilend op zijn kamertje boven en beneden hing-ie vervolgens de clown uit. Hij bedoelt maar. Dat soort verborgen pijn, die een destructieve kracht wordt als je niet uitkijkt. Dat herkent hij. Maar dat is hij zich pas de laatste tijd bewust geworden; dat inzicht, die groei, heeft hij aan de gedetineerden te danken. ‘Ik ging erover nadenken waarom mijn ego gekieteld werd als een gevangene zei dat ik een bijzondere man ben.’ Misschien dat daarom die gesprekken met zo goed werken. ‘Ik heb wél pedagogiek gestudeerd; les gegeven aan kermiskinderen, gereisd. Als ik dan zo’n gast tegenover me heb zulke kansen niet had, maar wél al die klappen in z’n snufferd, die hier in een trechter wordt gegooid waar hij zijn bek moet houden en alle initiatief wordt ontnomen, als zo’n jongen na tien minuten breekt en zich open stelt, zeg ik: “Wat ben jij bijzonder.” Dan is er contact. Gebeurt er iets.’

Ongevraagd praat niemand over de dreigende sluiting van de inrichting, waarover de volgende regering moet beslissen. Alsof zwijgen het gevaar bezweert. Het speelt in ieders achterhoofd.. ‘Het is toch volslagen zinloos zo’n tuin te bouwen om hem vervolgens te vernietigen?’ zegt Gilles, een zweem van wanhoop in zijn blik. PIW-er Jack Visser, die zich na de laatste succesvolle acties om ‘Heerhugowaard’ open te houden, voor zijn eigen gezondheid had voorgenomen zich rustig te houden, raakte zo van streek toen hij op zijn vakantieadres in Kroatië hoorde dat ‘zijn’ inrichting wéér op de nominatie staat gesloten te worden, dat hij stante pede een brief schreef aan alle fractievoorzitters in de Tweede Kamer. ‘Bijna 30 jaar doe ik dit werk, ben geestelijk beschadigd, lichamelijk meerdere keren aangevallen (de tanden staan nog in mijn lichaam gegraveerd als aandenken). Toch sta ik iedere dag weer klaar om te trachten delinquenten op andere gedachten te brengen. Door onze vernieuwende aanpak in Heerhugowaard namelijk gedetineerden zelfredzaam (bedacht door ons en niet een nieuwtje van Zaanstad) te laten zijn met personeel wat pedagogischer ingesteld is werpt zijn vruchten af. (…) Ik weet dat ik als eerlijke werker niets heb in te brengen maar de rek is eruit (…)’ SP antwoorde dat ze het plan om (succesvolle) inrichtingen te sluiten niet zullen steunen. Ook de PvdA reageerde positief op Vissers emotionele oproep. Marianne Vos, sinds begin dit jaar vestigingsdirecteur, zegt dat ze juist hier wilde werken, vanwege het innovatieve beleid. ‘Nergens zitten zoveel langgestraften; wij hebben een expertise die behouden dient te blijven. En deze gevangenis is in de gemeenschap geworteld. Zelfs de burgermeester is actiebereid.’

Dinsdagochtend. Negen uur. Een voor één druppelen de aspirant-acteurs binnen in het onderwijslokaal. Een man of vijf. De blik naar binnen gekeerd na een nacht in de cel, armen gereserveerd over elkaar geslagen. Acteur en regisseur Frederik de Groot (bekend van series als De Fabriek, Unit 13 en Bureau Kruislaan), die eerder (als vrijwilliger) toneelproducties maakte met gevangenen in Zuyderbos, begroet iedereen met een hug. Dat, én koffie, breekt het ijs. Al weken werken ze aan een stuk over ‘eerlijkheid’, thema en scènes zijn door de gedetineerden bedacht; ze spelen niet zichzelf maar acteurs in een theaterstuk. Van Bethlehem is de grote regisseur, ‘een soort Paul Verhoeven’. De uitvoering, voor familie van de spelers, is over enkele weken.
‘Okay, we beginnen, iedereen op z’n plaats.’
Als door een toverstok aangeraakt glipt er een soort lichtheid in de stugge lijven van de gedetineerden, ze springen op, schouders naar achteren, kin omhoog, de gezichten breken open.
‘Heeft iemand van jullie mijn laatste film gezien?’ vraagt Van Bethlehem/Verhoeven.
Alex, daarnet in de lift nog lelijk pratend over de regisseur, pakt diens hand. ‘Het is zo’n eer met te werken. Ik heb gehuild bij die film.’
Rodrigo, opgewonden: ‘Dat die hoofdpersoon na veertig jaar uit de kast komt… Je ziet het niet aankomen. Machtig. Dan begrijp je ineens…’
‘Stop maar,’ zegt De Groot. ‘Geweldig. Nog een keer.’

Na afloop van de les blijft Rodrigo hangen. Hij is een van de meest gemotiveerde spelers, gaat helemaal op in zijn rol. ‘Als ik niet kon acteren was ik nooit uit een streng bewaakte gevangenis in het buitenland ontsnapt.’ Grijns van oor tot oor. ‘Ze dachten dat ik advocaat was. Ik zag er netjes uit. Overhemdje, bril op. Ik liep zo naar buiten.’ Nog geen dertig is hij. Charles Dickens meets Jason Bourne, zo klinkt zijn levensverhaal. Als kind door ooms gedwongen uit stelen te gaan. Met dertien van school. Slapen op straat. Liegen om te overleven. Gevangenis in, gevangenis uit. Achtervolgingen door de politie. ‘Ik ben een ontsnappingskunstenaar.’ Alleen is het nu tijd om aan zichzelf te ontsnappen. Over anderhalf jaar is-ie vrij. ‘Ik wil mijn kinderen zien opgroeien.’
Onwillekeurig moet ik denken aan Abel, een jonge jongen met Ethiopische roots, die eerder meedeed in de toneel les maar inmiddels vrij is. Hoe zou het met hem gaan? Die Hollandse naam kreeg hij van zijn adoptieouders. De les was nog niet begonnen. Buiten krijsten de meeuwen. Abels zong:
Emancipate yourselves from mental slavery/ None but ourselves can free our minds/ (…) Won’t you help to sing, these song of freedom/’Cause all I ever had, redemption songs, redemption songs.
Hij zong Bob Marley’s lied met zoveel gevoel dat het stil bleef in het lokaal. Na een poosje vroeg De Groot of-ie een scène had voorbereid. ‘Ja,’ dat had hij. ‘Toe maar dan.’ Abel stond op, verdween even in de wc en kwam terug als een zwaar verstandelijk beperkte jongen die contact probeerde te maken. De transformatie was totaal, ik zag De Groot kijken. ‘Mijn hemel, jij hebt écht talent. Hoe je dat voorbereidt. Daar moet je iets mee doen.’ Abel straalde, maar hij had ook haast want over twee dagen zou hij vrij komen en hij moest nog van alles regelen, werk, logeerplek. Weg was-ie. Later die ochtend sprak ik hem. ‘Yes!’ Hij had een sollicitatiegesprek bij een hotel. Hij vertelde dat hij op de jeugdtheaterschool had gezeten en Circus Elleboog; door ruzies thuis was hij in tehuizen terecht gekomen, gaan blowen en… ‘Ik had een grote bek toen ik hier kwam, maar van de langgestraften op mijn afdeling leerde ik dat ik beter gewoon mezelf kan zijn.’ Het was al over twaalven. Abel moest allang terug zijn op de afdeling. Omdat ik hem aan de praat had gehouden bood ik aan hem te brengen, zodat hij geen moeilijkheden kreeg. Onderweg naar A1 zei hij: ‘Wat zou u doen als u mij was?’
‘Nooit meer blowen en naar de theaterschool gaan.’ Abel kon mijn zoon zijn. ‘In ieder geval gaan spelen. Je hebt gehoord wat Frederik zei, toch?’
‘Ja.’ Een bewaarder opende deur van A1 en Abel stapte naar binnen. Hij stak zijn hand op.
‘Succes,’ zei ik.
Toen viel de deur achter hem in het slot.
Christine Otten, september 2016.
Om privacy redenen zijn de namen van de gedetineerden veranderd.

Dit verhaal is mede tot stand gekomen dankzij een bijdrage van het Fonds Bijzondere Journalistieke producties.


One thought on “A Dutch Prison Experiment (Christine Otten in Vrij Nederland)

  1. Pingback: presentation shape centre | Frans Douw

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )


Connecting to %s